Ветеран Киришской ГРЭС Валентина Васильевна Красанова родилась 8 октября 1936 года в деревне Замошье Ленинградской области. В детстве она не просто стала свидетелем, а полноправным участником судьбоносных событий в битве за Ленинград, когда сорвался план немецких захватчиков окружить вторым кольцом блокады Северную столицу и враг, понёсший сокрушительное поражение под Тихвином, вынужден был откатиться на запад до Волховского рубежа. Об этом и следует рассказ нашей героини.

Когда началась война, мне шел пятый год, и вся наша семья жила в Лучинской Горке. На месте нашей деревни теперь стоит Пикалевский глиноземный комбинат. Отца, Василия Николаевича Красанова, призвали в армию в августе 1941 года, и уже в сентябре мы получили на него похоронку. Воевал он в пехоте на Карельском фронте, под Петрозаводском. Осталось у мамы нас четверо дочерей: старшая - Катя, 1924 года рождения, Лизонька - 1927-го, Нина - 1930-го и я.

В конце октября 1941 года, когда немцы подошли к Тихвину, мы бежали в деревню Замошье, в 10 километрах от нас, к бабушке. Зима уже наступила.  Меня везли на санках, в корзинке, из которой я выпала и, как рассказывали, сижу реву, а они бегут, сразу не заметив, с этими санками.

После войны вспоминали, все смеялись. Захватив Тихвин, враг отсек железную дорогу, по которой к Ладожскому озеру подвозили грузы для осажденного Ленинграда, что делало ситуацию для ленинградцев катастрофической. Но немцы выдохлись в ходе наступления.

Советские войска стремительно контратаковали и отогнали оккупантов от Тихвина очень быстро.  Поэтому в Замошье мы оставались недолго. Уже летом 1942 года вернулись в свой дом. До этого мама каждый день ходила в Лучинскую Горку – приглядывала за домом. Немцы продолжали бомбить цементный завод, расположенный рядом, в Пикалеве, и мама очень боялась, что наш дом пострадает и мы останемся без крова. Однажды вернулась и рассказывает: «Замок сорван - целая изба раненых. Один красноармеец мешает колом в печке, прямо ссыпается печка. Я к нему подошла: «Родный, дом-то мне не сожги!» А он махнул рукой, мол, какой дом, когда вокруг все идет кувырком…».

Когда вернулись в Лучинскую Горку, все окна держали заклеенными, чтобы стекла не разбились при бомбежке. Однажды немец прорвался, и мама нас как схватит - Лизоньку, Нину и меня - и за печку. Сказала: «Помирать - так всем сразу, чтобы не мучился никто!». Не хотела она нас одних оставлять.

Хоть к блокадникам после войны нас и не причислили, жилось нам не лучше. В начале войны на детей давали 125 граммов хлеба и сколько-то взрослым. А потом, когда блокада под Ленинградом замкнулась, и эти граммы отменили, жили мы впроголодь. У сестер ноги были опухшие, как бревна. Ели то, что намелем в жернове - это два больших круга, насечка металлическая и ручка, доставшемся от наших соседей Ларионовых. Два круга друг на друга клали, в серединку сыпали мох, мололи его и ели. Как только весна начиналась, так босиком бежали в лес. Собирали пестоши (хвощ), заячью капусту. Всего этого налопаешься - и вроде ничего. А как черемуха зацветала, так мама эти кисточки-цветочки в молоко добавит - и в печку. Я только недавно поняла, что все это - черемуху в молоке - мы ели как лекарства. Еще мама щи варила. Я их «вылоглазыми» называла, оттого что они безо всего были - только крошево из капустных листьев да вода. Картошки не хватало - у нас хоть 18 соток был огород, а толку-то? Так вот и жили. Тяжело. Единственное, что нас, наверное, спасло - это Басулька.

Была у нас такая коровушка - Басуля. Я как второе пришествие Христа ждала, когда Басулька отелится, чтобы хоть молочка попить. Потом мама все говорила, что выжили мы только благодаря Басуле.

Одно время мама ходила двухметровые дрова грузить в эшелоны. Она уходила очень рано, возвращалась очень поздно, а мне так хотелось полежать с мамой рядышком, прижавшись к ней калачиком, в тепле... Мама придет, у нее фартук заледенелый шуршит - «шир-шир», «шир-шир».

В доме у нас холодно было - дров взять неоткуда. Лизонька окончила скорые курсы пилостава и одно время работала на пилораме. Ее подружка Маша загоняла доски, а Лизонька пилы точила. Снимут пилы, другие установят. А снятые Лиза точит. Так они и работали. Однажды ночью стук-стук в дверь. Мама соскочила: «Это Лизонька ведь!» - побежала к двери. Оказалось, точно она! У Лизы такой огромный кляч на спине, не знаю, как она его на себе перла. Мама давай этот кляч сразу же пилить, потому что страшно. Нужно было напилить, наколоть и немедленно сжечь и всё.

Мама пилила и ругалась: «Лиза, ну зачем ты это? Не трогай больше, не делай!» Когда мама работала в совхозе, эвакуированном из Луги, ей кисель из овса давали - белый такой, холодный, еще и с маслицем.  А она его сама не съедает - нам принесет. У-у-у, вкуснотища! Принесет, а я бегаю вокруг стола с ложкой - как бы не опоздать. А хлеб как?.. Нарежет мама хлебцы - такие маленькие кусочки, сантиметра три на четыре. Катя, старшая, сидит, потом Лиза - вторая, третья - Нина и я. Я свой кусок сразу в рот (что я там в шесть-семь лет понимала - мне есть давай, да и все). А мама Кате кусочек подвинет, чтобы она ела, поскольку работает, а Катя обратно кусок отодвигает. И вот как этот кусок двигают, так и моя голова, туда-сюда, сюда-туда. «Когда же это кончится, - думаю, - вот бы он мне в рот попал…».

Полегче стало, когда к нам эвакуировали завод по ремонту самолетов. И Катя, ей тогда 18-19 лет было, пошла туда работать. Лизу поначалу не брали из-за возраста, ей тогда было всего 14-15 лет. Но дядя Коля (муж маминой сестры) как-то сумел их вместе с подружкой Машей Быстровой пристроить промывать запчасти для самолетов в бензине. Целый день по локоть в холодном бензине! И вот тогда-то нам, точнее, сестрам, стали давать паек - небольшой кусочек сала, сухую картошку и американские консервы. Потом, когда перестройка началась и к нам поступала гуманитарная помощь, я увидела такие же консервы. У мамы спрашиваю: «Ты помнишь?» - «Как же не помнить-то?». И вот мама даст нам маленько сухой картошки, я раз - и в рот, сижу на печке. А Нинка, хитрая, по одной ест и дразнит: «Я-то ем-ем, а Валька-то поглядывает! Я-то ем-ем, а Валька-то поглядывает!»

Мне так охота у нее отнять, смотрю на нее, смотрю и зареву: «Мама! Нинка дразнит меня!» Мама отвечает: «А я сейчас как возьму ремень, да два раза по Нинке и раз - по Вальке!» Нина: «А-а, мама! Почему Вальке так один раз, а мне два?!» - «Да потому что ты старше!»

В общем, и смешно было, и горько, все было. Смех рождался независимо от того, хочешь ты есть или нет. В 1943 году я пошла в первый класс. Все ученики как на подбор - с тряпками на головах. Вшей было - тьма. А перед школой покупали препарат от вшей. Голову намажешь, тряпкой замотаешь и ходишь целый день. И все так ходили, у всех были вши, то ли от голода, то ли еще от чего.

Даже после войны еще пару лет они были. После школы, когда уже пекарня начала работать (у нас в Пикалеве своя пекарня была - перед нашими окнами, через поле перейти), мы, ребятишки, ходили за хлебом. Очереди выстраивались такие длинные, страшные. Прибежим мы с голыми ногами, а мужики по нашим ногам сапогами ходят, топчут. Мы кричим, но стоим - знаем, что надо купить эту буханку хлеба.

Конца войны ждали долго. Как-то просыпаемся от стука в двери. «Открывайте!» - кричат. У Нинки в деревне была подружка - Валя Капралова, а у них жил Левинсон из гарнизона, у которого было радио. И по этому радио сообщили, что кончилась война. И вот Валька стучит в двери, кричит: «Тетя Маня, тетя Маня, война кончилась!» Мы все как соскочили, ничего не понимаем, я туда-сюда ношусь, как вьюн. «Кончилась война, тетя Маня!». Ну тут плач, слезы... Наутро мы пошли на горку (потому так и называлась деревня -Лучинская Горка), а у этой горки вся деревня собралась - кто плачет, кто смеется. Конечно, маме было не до смеха, потому что папке уже не вернуться, и мы тоже это знали. Мама плачет, и мы плакали. Но у всех такая была радость! Я это хорошо помню. Мы даже в школу не ходили - Татьяна Степановна нас не брала учиться в тот день.

Деревня наша была большая. А вернулись с войны с десяток мужчин. Помню, идешь по деревне и примечаешь - эта безотцовщина, этот безотцовщина… Все мы были, в большинстве, безотцовщины тогда.

Судьбы послевоенные наши сложились так. Катя с завода вернулась в 1944 году, работала. Вышла замуж за пришедшего с армии Лешку Кабалева. Нина тоже замуж вышла. А Лизонька в 25 лет умерла от саркомы. Думаю, сказался удар, который она получила при перегоне табуна лошадей, когда Лужский совхоз приехал.

Такая тихоня была. «Нашел - молчит и потерял - молчит». Ее все любили. Мама очень тяжело перенесла ее смерть, ходила молча и все плакала. Я в 1965 году приехала в Кириши, перевезла с собой маму, стала работать на ГРЭС – вначале аппаратчиком, затем начальником смены химцеха. На пенсию вышла в должности инженера второй категории этого же подразделения.

Что для нас было самое страшное на войне? Голод, холод и как Нинка заболела неизвестно чем. Поведет по волосам - волосы в руке остаются. Я к ней подходить боюсь. Она пить просит, а мне страшно. Слава Богу, это оказался не тиф. Хоть и болела очень долго, но Нина поправилась.Ох, как это страшно все было! Кто бы мне еще 10 лет назад сказал, что снова нам придется воевать с нацистами - не поверила бы. А теперь… Так и хочется сказать тем, кто их взращивает: «Одумайтесь, остановитесь!» Нет ничего страшнее войны…

Рассказ от первого лица к публикации подготовила Раиса БЕЛОУСОВА